Свежий выпуск
Статья
11. 03. 2009 ОДИН ДЕНЬ КАК ТЫСЯЧА ЛЕТ
Берег стеклянного моря
Моя жизнь до встречи с Ростиславом была самая обыкновенная или немного хуже того. Было время, когда я часто просыпалась в середине ночи и оказывалась лицом к лицу с огромным окном, за которым теснилась густая и неподвижная тьма. Она завораживала взгляд, как черная вода в лесном пруду. Казалось, в нее можно опустить руку и она каплями стечет с пальцев. В целом мире оста¬вались живы только эта темнота и одиночество, давно и прочно облюбовавшее мои полупустые комнаты.
Я думала тогда о разных вещах, по преимуществу невозможных. Из них всего невозможнее оказывалась всякий раз надежда на возвращение отца - человека, которого я никогда не видела и от которого под солнцем не осталось ничего, кроме унаследованного мною неугомонного характера.
В соседней комнате так же тихо и бессонно лежала моя мама. У нее было свое окно, своя темная ночь и свое неприкосновенное одиночество.
Утро всегда начиналось со звука - низкоголосого, тягучего воя. Внезапно нарождаясь из самого сердца тишины, он целую минуту реял где-то над горизонтом, доводя до моего полусонного сознания неумолимую истину о том, что минуло семь часов утра и пора вставать и отправляться в школу. Это был обыкновенный заводской гудок, но с ним, появлявшимся в назначенный час с непреложностью восходов и закатов, ко мне вновь и вновь возвращалось ощущение незыблемости раз и навсегда установившегося миропорядка и невозможности каких-либо перемен в нашей с ма¬мой жизни.
ЗАКАЗЫВАЙТЕ КНИГУ
в редакции - E-Mail: ES2@gmx.net, или пишите на Postfach 1909, 21309 Lüneburg
Книги облагаются 7 %-ным налогом + пересылка
Я открывала глаза, всматривалась в круглую физиономию будильника, клацавшего на всю комнату, как часовая бомба, и спускала ноги с кровати. Взъерошенный лоскутный коврик и зеленые шлепанцы, истертые по краям до блеска, удостаивались моего самого неприязненного взгляда.
В ванной, стоя на цыпочках и поеживаясь от холода, я дотягивалась до газовой колонки, зажигала ее и включала воду. Мама не всегда позволяла мне проделывать эту операцию, потому что после гибели моего старшего брата Вовы стала просто патологически бояться всюду подстерегающих несчастных случаев, а зажигание колонки могло считаться вполне взрывоопасным делом.
Окно в ванной, как и во всех остальных комнатах, было до половины закрыто короткими белыми шторками. Они делали нашу квартиру похожей на поликлинику, и мама обычно крахмалила их до состояния белья, высохшего на морозе. Глядя поверх этих шторок во двор, можно было видеть ряд высоких тополей пирамидальной формы, летнюю эстраду с надписью: «Искусство принадлежит народу» и деревянные скамейки для зрителей, раз в неделю собиравшихся здесь на концерт художественной самодеятельности. Это небольшое пространство, называемое агитплощадкой, со всех сторон ограничивалось стенами довоенных пятиэтажек, сложенных из огромных серых камней.
Пока я занималась рутиной своих утренних приготовлений, мама не выходила из комнаты, и это означало, что у нее опять поднялось давление. Завтрак, таким образом, отменялся. Я медленно натягивала на себя коричневое форменное платье с очень неудобными застежками вдоль всей спины, и тело на мгновение холодило прикосновение маленького железного крестика, подшитого к платью изнутри.
До семилетнего возраста я носила крестик на цепочке, как покойная бабушка Александра. Но в семь лет я поступила в школу, и эта цепочка стала привлекать внимание сидящих позади меня девочек. Кончилось тем, что одна из них однажды поддела ее пальцем и дернула, да так, что крестик больно впился мне в горло. Тогда бабушка додумалась просто пришить его к платью.
Продолжение следует
Светлана ВОЛКОСЛАВСКАЯ
